Деревня моя – деревянная, дальняя…

Чулым – река, берущая своё начало в Хакасии, от Белого и Чёрного Июса. На всём своём протяжении (а это около двух тысяч километров) она селила на своих берегах деревни, поила и кормила их жителей. Я помню Чулым ещё полноводным: когда по нему ходили пароходы, которые снабжали товарами народного потребления население. В том числе – Ачинска.

По берегам Чулыма паслось большое количество крупного рогатого скота: луга весной заливались водой, после чего вырастала сочная трава. Во все времена жители прибрежных сёл и деревень держали на своём подворье коров, овец, свиней, кур. Реже – гусей и уток.

Больше всего мне запомнились деревни, начиная от районного поселения Бирилюссы – и далее вниз по течению, до самого посёлка Асино Томской области.

Моя деревня, Ёлдово, находилась на левом берегу Чулыма, в очень привлекательном месте. Вокруг росло много хвойных деревьев – сосна, ель, пихта, кедр, лиственница – а также кустарники и ягодные растения. Много было березняка, осинника, тополей. Сама природа позаботилась о том, чтобы в этих местах водилось много зверей и птиц. К осени созревали ягоды, грибы и кедровые шишки. Как рассказывали старики из нашей деревни, с одного кедра раньше можно было собрать до пяти мешков падалки (созревшие кедровые шишки, которые падают на землю. – Прим. ред.). А весной, во время токования косачей, в одно место слеталось до 100 особей! Сейчас такое даже трудно представить, а в то время мне, пацану, не раз приходилось наблюдать эту завораживающую картину.

Наша деревня до 1945 года насчитывала 21 дом. В ней не было электричества, машин, тракторов – все работы выполнялись на лошадях. Трудились и старики, и дети; от рассвета до заката; и в колхозе, и на своём подворье. Это были великие труженики, не знавшие, что такое выходные дни, а тем более – отпуска. Что характерно для тех времён, на работу и с работы, особенно в летне-сенокосные и уборочные дни, молодёжь шла с песнями. А в зимние и осенние вечера парни и девушки ходили вдоль деревни с песнями: под гармошку и без неё.

Хотелось бы вспомнить фамилии семей, которые до войны проживали в нашей деревне. Кстати, её так назвали по фамилии первого жителя – Ёлдов. Он поселился в такие далёкие времена, что их не помнили даже глубокие старики.

В центре деревни стоял красивый дом-пятистенок Трушниковых. Далее, по отсчёту от Чулыма, жили: Фефеловы, Бузмаковы, Кузьмины, Талбановы, Кучешевы, Пестеревы, Горбачёвы, Гредюшко, Демко, Полушины, Смирновы, снова Демко, Таянчины, Шахтарины, Таячкова…

Так как дорог во всей округе не было, связь между населёнными пунктами в летние времена осуществлялась по реке Чулым. А зимой – по дорогам, которые торились на лошадях. Дороги эти, конечно, заметались снегом, но их вновь и вновь прокладывали санями.

Река Чулым в те далёкие годы была судоходной, по ней регулярно плавали пароходы из Томска в сторону Бирилюсс и Ачинска. По берегам стояли вышки – указатели, по которым ориентировались команды пароходов: чтобы безопасно направлять судна по глубокой воде. Русло реки регулярно очищалось от песка, ила и утонувших деревьев.

Как только весной Чулым освобождался ото льда, жизнь в деревне оживала. Во-первых, это было связано с рыбалкой. При появлении пароходов – а их было видно издалека, особенно по большой воде – всё население бежало их встречать и провожать.

Вообще, ледоход – особое время для деревни. Народ сбегался на берег смотреть, как вода несла огромные льдины. Иногда на них были даже небольшие строения с «верхних» деревень.

А когда начинался ледоход на реке Кемчуг, которая впадала в Чулым ниже Бирилюсс, по воде несло много деревьев.

Когда случались заторы, то вода выше него поднималась, и начиналось затопление местности. Даже в те далёкие времена затор устраняли с помощью взрывчатки, которую сбрасывали с самолёта.

Нашу деревню топило ежегодно: вокруг неё не было возвышенностей, поэтому скот спасали на небольших «гривах», которые топило не всегда.

При затоплении деревни вода подходила к самому крыльцу нашего домишки. Поэтому возле него всегда держали лодку-долблёнку (стружок). Между домами люди передвигались именно на них.

Рыболовных снастей в деревне было очень мало: мужиков с войны вернулось немного, а женщинам было особо не до рыбалки. Сети обычно вязали вручную – у кого в доме были мужчины или подростки – в долгие зимние вечера. Сети эти весной ставили прямо во дворах или рядом с оградой. Во время разлива реки было много уток, которые плавали буквально под окнами. У кого было ружьё, мог подстрелить дичь прямо из окна или с крыльца.

Наводнение обычно длилось около недели. Потом вода спадала – она оставалась лишь в низменностях. Там было много рыбы, которую мы, пацаны, ловили руками.

Когда начиналась зима, речки и озёра замерзали, и мужики ставили на льду катцы из бёрд. Бёрды изготавливались из еловой дранки. Дерево для этого подбирали ровное, без сучков, высотой около двух метров. Его кололи на 4-6 частей, которые раскалывали на тонкие лучины – дранку. А потом эти дранки сплетали в бёрды («корзина», в которую рыба заплывала и не могла выбраться. – Прим. ред.).

Прорубив лёд, устанавливали в воде эти бёрды. Каждое утро рыбак приходил к катцу и, очистив его от льда, приготовленным черпаком вылавливал рыбу – особенно много было щук.

Ещё помню, как всей деревней ходили ботать рыбу на адыматы. Это когда ударяли сильные морозы, наша ёлдовская речка сильно промерзала, рыба начинала задыхаться и валом шла в адыматы – малые речки, которые впадали в нашу речку, а начало брали из болот с чистой водой. Тогда адымат перегораживали бёрдами по всей ширине, долбили пешнями лунки и весь народ бежал от верхних лунок адымата в сторону катца, пугая рыбу: мужики не успевали её вычерпывать. Улов потом грузили в короба, сплетённые из лозы, ставили на возы и везли в деревню на лошадях. А уже там делили среди всех, кто участвовал в этой рыбалке.

Вот так население и выживало в те годы – за счёт рыбалки, собственного подворья, реже – охоты. И хотя все работали на колхозных полях и фермах, на трудодни по итогам года получали крохи. Сейчас даже сложно представить, что за год работы каждый колхозник получал в качестве зарплаты лишь граммы зерна. Из района присылали уполномоченных, которые следили за посевной кампанией, заготовкой сена и силоса, уборкой урожая и сдачей сельхозпродукции государству.

Постепенно в связи с открывшимся неподалёку леспромхозом (рядом с деревней Линёво, в 1956 году) наша деревня исчезла. Одна часть жителей переехала в Линёво, другая – в райцентр или в Ачинск, так как колхозникам разрешили выдавать паспорта.

Открытием леспромхоза природе был нанесён большой урон. Сначала вырубили боры с вековыми соснами: свалив дерево, заготовители обрубали сучья, забирали толстую часть дерева, а всё остальное бросали на вырубках. Когда сосняк закончился, начали рубить ель, пихту, кедр и лиственницу.

Лес в итоге свозили на берег Чулыма, вязали в громадные плоты, которые затем сплавляли вниз по течению. Плоты иногда рассыпались, часть деревьев тонула (особенно лиственница), часть разносило по реке. В некоторых старицах было потоплено столько леса, что невозможно было проплыть на лодке. Что не успели срубить, позже уничтожил шелкопряд.

Леспромхоз давно исчез с карты Бирилюсского района – как и многие населённые пункты. Остались лишь небольшие деревни, которые таковыми и назвать-то сложно: в них осталось по два-три дома, к которых сейчас живут в основном пенсионеры…

Сергей Пестерев, читатель