«Предназначение – разрушать чужие надежды»: Ачинский драмтеатр поставил «Героя нашего времени»

Ещё пару лет назад Ачинский драматический театр смело переосмысливал классику: «Первая любовь» звучала с аккордами «Скриптонита» и «Хадн Дадн», а «Дубровский» говорил на молодёжном сленге. В 2025-м театр сменил вектор на хрестоматийную классику: в январе зрители увидели «Сонечку» Цветаевой, а осенью на сцену вышли сразу две «громады» – «Детство» Горького и «Герой нашего времени» Лермонтова. На прогоне последнего наш корреспондент и побывал на прошлой неделе. Тонны лермонтовского языка, блестящий состав, красивые костюмы и множество классных фишек постановщика, Северный Кавказ, а, главное, возможность порефлексировать на темы: что такое любовь, счастье, совесть и предназначение.

Постановка, которая побуждает зрителя не соглашаться и спорить – с автором, с режиссёром, с самим спектаклем, – на наш взгляд, уже заслуживает внимания. Несмотря на то, что режиссёр Никита Рак взял за основу хрестоматийный текст Михаила Юрьевича, это не помешало постановщику показать зрителю «своего» Григория Печорина (Захар Тишкин). И этого Печорина… по-человечески жаль.

Понятно, что роман Лермонтова громаден, и уместить многослойную прозу в сценические рамки – задача почти неподъёмная. Поэтому режиссёр безжалостно отсёк лишнее, оставив лишь то, что бьёт точно в задумку. Например, фигура Максима Максимыча (Игорь Ивашутин) здесь сведена к функции связки между событиями: режиссёр перераспределил его книжные длинные монологи между другими действующими лицами и выразительными визуальными знаками, позволив тексту двигаться вперёд.

«Классический», хрестоматийный Печорин – холодный, упивающийся собой циник. Печорин Никиты Рака – абсолютная находка для психоаналитика. Жаль только, в первой половине XIX века института клинической психологии ещё не существовало: специалист без труда диагностировал бы здесь абьюзера с травмой отвержения. На этом сломе спектакль и держит зал. Мы видим не бронзовый памятник из школьной программы, а живого, изломанного человека, который мучает других лишь потому, что истерзан сам.

Взять хотя бы историю с Бэлой (Татьяна Панич). Да, театральная условность диктует свои правила: сцена, где похищенная горянка вдруг стремительно проникается любовью к своему захватчику, выглядит несколько смазанной и неестественной – в романе эта ломка характера шла куда деликатнее. Но спектаклю некогда растягивать быт, его цель – показать движение печоринской души, и эту вольность постановщику легко простить. Тем более что сцена кражи Бэлы решена эффектно: Азамат сдувает с ладони сонный порошок, добавляя действию фатальности. Весомости кавказскому колориту добавляет фигура Казбича: Виктор Чекменёв убедительно передал дикий нрав и трагедию своего героя.

Покоя в буре нет

Печорин запускает череду чужих трагедий, причём искренне уверен в собственной непричастности. А спектакль делает с ним удивительную вещь: он внезапно одаривает героя совестью, которой тот сам себе никогда не позволял. В книге он хладнокровен до тошноты, а на подмостках – искренне казнится.

— Судьба, есть ли ты? – бросает он в пространство, когда Азамат привозит связанную девушку. Он уже видит всю мерзость своего поступка, но сил остановиться нет.

— Я хотел умереть, – заявляет Григорий Александрович в начале действия. Но когда по его косвенной вине разворачивается кровавая драма и гибнет Бэла, он с яростью вопрошает небеса: почему рок забрал невинную душу, а его снова оставил жить? И это ловушка для зрителя: как только мы начинаем его жалеть, Печорин опять побеждает. Он снова возвышается над всеми как «великий страдалец», а не заурядный виновник чужой гибели.

В романе главный герой пафосно нарекает себя «топором в руках судьбы». Удобная позиция: у топора нет совести, он лишь инструмент, а значит, и не должен отвечать. Никита Рак выбивает этот топор у него из рук и ставит перед зеркалом. Печорин здесь – не слепое орудие рока, а человек, вставший вровень со Смертью. Но крик «Лучше бы погиб я!» звучит лукаво.

Мы ведь понимаем: желание эффектно умереть – это самый дешёвый способ показаться себе высокоморальным, не прикладывая усилий, чтобы измениться. Но ответ, который даёт спектакль, куда безжалостнее: самое страшное наказание для героя – это не смерть, а необходимость остаться жить наедине с самим собой.

После Бэлы череду жертв продолжают княжна Мери и Вера.

— Если бы меня любил весь свет, я бы нашёл сил дарить в ответ, – бросает он Вере, единственной женщине, по его же признанию, «знавшей меня настоящего». Но в этой фразе нет ни капли желания любить самому. Это потребительская позиция: «Сначала докажите мне свою преданность, заслужите, а я подумаю, стоит ли платить взаимностью». Искреннюю нежность ему давали и Бэла, и Максим Максимыч, и Вера; дружбу предлагал добряк Грушницкий (Иван Попов). А он брал чужое чувство, ломал на глазах у дарителя, а затем с обидой ребёнка разводил руками: «Ну вот, меня опять никто не любит». Он словно фабрикует доказательства собственной брошенности.

Печорин анализирует свои подлости, как писал Лермонтов, «со строгим любопытством, но без участия». И сам попадает в капкан ума: почему-то решив, что признание своей низости равносильно искуплению. Но назвать подлость подлостью – не значит смыть её. Сочувствие и эмпатия – это всегда личный нравственный выбор. А выбор Печорин делать не хочет.

Минимум визуала + максимум восприятия

При всей смысловой плотности на сцене нет ничего лишнего: две платформы, суровый силуэт горы на заднем плане, пронзительный свист ветра, шум моря и глухое эхо, в которое то и дело срываются голоса артистов. Этого визуального минимума оказывается более чем достаточно, чтобы обнажить нерв трагедии. Запоминается сцена у моря, когда на ветру, над воображаемым обрывом замирает прекрасная Ундина (Есения Кисина). Лейтмотивом через всё действие проходит лермонтовский «Парус», отзываясь в признании мятущегося героя: время, когда он хотел любить сам, безвозвратно ушло.

Отдельного браво заслуживает актёрская работа Владимира Иноземцева. Его доктор Вернер – персонаж хоть и формально второстепенный, но сыгранный филигранно: эдакий светский Мефистофель, ироничный искуситель, втягивающий Печорина в опасные игры ума.

— Неужели зло так притягательно? Неужели моё жизненное предназначение – разрушать чужие надежды? – мучительно размышляет на подмостках главный герой. И следом даёт сам себе циничный ответ:

— Что такое счастье? Насыщенная гордость.

Тема предопределённости введена в действие через фигуру поручика Вулича (Василий Гладкий): он считает, что судьба каждого написана, однако Печорин остаётся скептиком: человек сам творит свою судьбу.

Спектакль Никиты Рака оставляет после себя сложное послевкусие и целый вихрь противоречивых мыслей. Это театр, который не занимается нравоучениями и не подсовывает зрителю готовых ответов. Он просто сталкивает нас лицом к лицу с классикой, напоминая: времена и костюмы меняются, но пустота в душе человека, не умеющего отдавать любовь, во все века разрушительна одинаково.